Реклама на сайте (разместить):


Реклама и пожертвования позволяют нам быть независимыми!

Гвелесиани Наталья. Статья о Марине Цветаевой, 2012

Материал из Соционика-вики
Перейти к: навигация, поиск

Источник


"Знакомьтесь ИЛЭ Дон Кихот Марина Цветаева"

О грехопадении - на языке квадральных ценностей


Наталья Гвелесиани Годарова




Я когда-то заметила в Вас искорку, Петя, и мне хочется, чтобы она никогда не погасла, несмотря ни на что.

Из письма гимназистки М. Цветаевой П.Юркевичу


В соционической литературе можно встретить самые разные – причем, взаимоисключающие - версии ТИМа М. Цветаевой.

Наиболее распространенные – это ЭИЭ (Гамлет) и ЛСИ (Максим).

Типировщики в этом случае словно видят с разных сторон ТИМ личности и его дуальную маску.

Позволю себе предложить другую версию – ее, насколько мне известно, еще не озвучивали.

Эта версия - Интуитивно-логический экстраверт (Дон Кихот).


На сегодняшний день даже среди цветаеведов нет единства в понимании ведущих психологических черт и мотивов М. Цветаевой. Например, биографии Цветаевой, написанные В. Швейцер, А. Саакянц и И. Кудровой - рисуют разный образ. Соционика позволяет уточнить психологический план личности автора - именно в этом ее задача. На большее она не претендует, все многообразие личности - к ее типу, конечно же, не сводится.

В данном случае - если принять версию, что Цветаева была интуитивно-логическим экстравертом (Дон Кихотом), а не этико-интуитивным экстравертом (Гамлетом), то получается, что наиболее достоверно внутренний образ Цветаевой сумела раскрыть И. Кудрова. Именно Кудрова показывает, что любовь для Цветаевой - это не драматически-насыщенные чувства, а нечто совершенно особое - из области сверхчувственного. Тип Дон Кихот - обладает очень развитой интуицией в сочетании с логикой как Логосом. Поэтому людям этого типа доступны прорывы в сверхчувственное как никому другому. Тип Гамлета в сравнении с ними - проще. Гамлеты остаются в пределах земных чувств, в то время как Дон Кихоты прорываются в сверхчувственное. Например, Дон Кихотом был, по мнению социоников, М. Лермонтов. И если сравнить его с Шекспиром (а Шекспир - это и есть Гамлет), то можно увидеть, что в Шекспире нет того сверхчувственного плана, невидимого четвертого измерения, которое доступно Лермонтову. То же - у Цветаевой. Ее стихи о любви - это не просто выражение сильных чувств и страстей (так называемых шекспировских страстей). В ней есть и другое. И это другое - то, что так хорошо раскрывает в своем исполнении песен на ее стихи современная российская певица Е. Фролова - выводит читателя за грань этого мира - в нечто надмирное, выводит в мир ноуменов. Это и есть способности, присущие интуиту -логику.


На мой взгляд, Цветаева никак не может быть Этико-интуитивным экстравертом (Гамлетом) – уже хотя бы в силу своей сильной структурной логики, которая находится у Гамлета всего лишь в пятой, суггестивной позиции, требующей подпитки дуала и работающей на ПРИЕМ, А НЕ ВЫДАЧУ ИНФОРМАЦИИ. Цветаева же в плане логики сама кого хочешь могла подпитать и настолько избыточно, что даже не замечала, что люди устают от таких широких мыслей и скоростей - настолько для нее самой это было органично. И она ожидала от собеседников соответствующей активности, ставя их в неловкое положение не гамлетовскими драматически-экспрессивными эмоциями, а - доновской экспрессивной активностью ИНТУИТИВНО-МЕНТАЛЬНОГО ПЛАНА. Вот от чего уставали окружающие! А ей это было трудно заметить - в виду ее слабой четвертой функции "Этика отношений".

Таким образом соционика все расставляет по своим местам – в том числе и то, почему у Цветаевой была такая напряженность в отношении с людьми, что до сих пор окутано мифами, которые ставят в тупик даже некоторых литературоведов.

Вот как пишет об особенностях общения Цветаевой знавший ее писатель Марк Слоним:

«МИ была чрезвычайно умна. У нее был острый, сильный и резкий ум — соединявший трезвость, ясность со способностью к отвлеченности и общим идеям, логическую последовательность с неожиданным взрывом интуиции. Эти ее качества с особенной яркостью проявлялись в разговорах с теми, кого она считала достойными внимания. Она была исключительным и в то же время очень трудным, многие говорили — утомительным, собеседником. Она искала и ценила людей, понимавших ее с полуслова, в ней жило некое интеллектуальное нетерпение, точно ей было неохота истолковывать брошенные наугад мысль или образ. Их надо было подхватывать на лету, разговор превращался в словесный теннис, приходилось все время быть начеку и отбивать метафоры, цитаты и афоризмы, догадываться о сути по намекам, отрывкам. Как и в поэзии, МИ перескакивала от посылки к заключению, опуская промежуточные звенья. Самое главное для нее была молниеносная реплика — своя или чужая, иначе пропадал весь азарт игры, все возбуждение от быстроты и озарений. Я порою чувствовал себя усталым от двух-трех часов такого напряжения и по молодости лет как-то стыдился этого как признака неполноценности и скрывал это. Лишь много лет спустя я услыхал от других схожие признания об этих литературных турнирах. Впрочем, иногда МИ просто рассказывала о недавних впечатлениях или о своем прошлом — о последнем — обрывками, и тут проявлялся ее юмор, ее любовь к шутке, к изображению глупости и наивности ее соседей, но смех ее нередко звучал издевкой и сарказмом. Я не ощущал доброты в ее речах.

Почти всегда, расставшись со мной, МИ вдогонку посылала письмо, ей не терпелось договорить, добавить или привести стихотворение, лучше всего выражавшее ее чувства и мнения. Вообще она охотно писала письма — и мне порою казалось, что она забывала о том, кому пишет, — так сильно было ее желание преодолеть молчание и найти «дружеское ухо». Этим объясняется множество ее умственных и эмоциональных излияний, отправленных, вероятно, не по адресу. Она писала четким, почти каллиграфическим почерком, с постскриптумами, добавлениями сверху, снизу, с боков, с выделенными словами — подчеркнутыми и в разрядку, чтобы сохранить интонацию. В корреспонденции своей — главной ее отдушине в годы одиночества — она тоже соблюдала свой «темп бега», как я ей говорил. Письма она отправляла немедленно по написании, и если не могла этого сделать (не было ни марки, ни денег на марку) — интерес пропадал, и когда письмо залеживалось дня на два, она его рвала и выбрасывала. И ответа она требовала такого же стремительного и, если он медлил, яростно обвиняла корреспондента в небрежности, невнимании и прочих грехах.

Те, кто упрекал Цветаеву в поэтическом буйстве и словесном неистовстве, вероятно, не подозревали, как много она работала над своими стихами, как тщательно выбирала — и по многу раз переделывала — и целые строфы, и отдельные выражения. Она не раз повторяла, что любит «вгрызаться в слово, вылущивать его ядро, доискиваться до корня», и она придавала огромное значение ремеслу, недаром «ремеслом» назвала один из своих сборников. Все у нее было вымерено и проверено — не исключая и прозы».

Кроме того, сенсорика ощущений, которая находится у Донов в суггестивной, нуждающейся в подпитке слабой 5 функции - явно отставала от общечеловеческих стандартов: бытовые условия ее были прямо-таки вызывающе, пугающе антикомфортны. Да и работа в госучреждении оказалась ей настолько чужда, что даже в голодные годы Революции ей удалось продержаться в одном из таких советских бюрократических учреждений, куда ее с трудом устроили для того, чтобы она могла прокормить детей, всего несколько месяцев. В один прекрасный день Цветаева встала со своего рабочего места, расплакалась и просто ушла, никому ничего не сказав, из ничего путного не производящего учреждения с непонятными абсурдными бумагами - учтреждения, высасывающего из людей драгоценное время, которое можно бы было посвятить творчеству.(Неумение Дон Кихота вписываться в стандартные производственные рамки, его ограничительная 7-ая Интуиция времени, необходимость иметь свободный график).


Некоторые профессиональные соционики типируют Цветаеву еще в СЛЭ (Жукова) или ЛСИ (Максима) – вероятно, из-за выраженной в ней волевой сенсорики. Например, в типологических списках НИИ соционики в Москве под рук. Т.Прокофьевой Цветаева значится как ЛСИ (Максим). Но у Жуковых и тем более Максимов проблемы с интуицией. Причем, Максимы находятся в конфронтации как раз с носителями так развитой у М.Цветаевой ЧС (Интуиции возможностей).

Откуда же в Цветаевой такая, на первый взгляд, сильная волевая сенсорика? А вот откуда - это ее третья РОЛЕВАЯ ФУНКЦИЯ, которая находится в блоке Суперэго, связанном с социальной Маской, он призван - прикрывать слабости индивидуума. Это функция ролевая - у Интуитивно-логического экстраверта (Дон Кихота). Отсюда у зрелой Цветаевой появляется «прямой стан», как будто бы несвойственная Дон Кихотам прямая осанка, которая так бросается в глаза окружающим, и «слишком гордый вид», над которым она – стеснительная и неловкая в детстве – иронизировала впоследствии. Такая показная неприступность не раз отпугивала окружающих, вынуждая Цветаеву глухо жаловаться в стихах:


Тающая легче снега,

Я была — как сталь.

Мячик, прыгнувший с разбега

Прямо на рояль,


Скрип песка под зубом, или

Стали по стеклу…

— Только Вы не уловили

Грозную стрелу


Легких слов моих, и нежность

Гнева напоказ…

— Каменную безнадежность

Всех моих проказ!


(М. Цветаева «Мальчиком, бегущим резво…»)


Цветаева недаром шутливо отождествляла какую-то часть своей личности - с Маленькой разбойницей из сказки Г. Х. Андерсена. Это и есть Маска, Персона. Ведь "сидящий" в Суперэго Дон Кихот - особенно часто это бывает в подростковом возрасте - надевает на себя маску ЭСЭ (Наполеона). Маленькая Разбойница - это и есть Наполеонша. (Отмечу, что одни соционики типируют андерсеновскую Разбойницу в СЛЭ (Жукова), а другие - в ЭСЭ (Наполеона). Случай М. Цветаевой подтверждает версию Наполеона).

"Приручил" 17-летнюю Маленькую Разбойницу, выведя ее из Суперэго - ставший ей другом и старшим братом ее старший современник Макс Волошин, которому было тогда чуть за тридцать - соционический Дон Кихот. Цветаевой как никому другому подошла непринужденно-радостная, интеллектуальная, возвышенная обстановка его гостеприимного дома в Коктебеле.

А еще у Донов - в восьмой ДЕМОНСТРАТИВНОЙ ФУНКЦИИ - находится ДЕЛОВАЯ ЛОГИКА. Это сильная подсознательная функция, которая реализуется на деле без лишних слов. Человек любит получать по ней похвалу. И иногда - может выглядеть более деловым и серьезным, чем он есть, так как все-таки эта функция находится в подчиненном витальном блоке.

Вот - совершенно не жуковское и не максимовское, а эльфиское что-то проглядывает в описании цветаевского взгляда: "Беглый взблеск зеленых глаз, какая-то, я бы сказала звериная, роскось — в сторону: видит вас, но как будто смеясь, как будто прячась от вас, — очень светлых и очень зеленых прозрачных глаз. Это ее повадка (звериная), обижавшая некоторых людей: не смотрит на вас, когда разговаривает. У меня такого впечатления не было ни сразу, ни потом, хотя я очень чувствительна к «не смотрящему прямо глазу». Я всегда чувствовала, что, отводя глаза, она смотрит на вас с интересом, но слегка со стороны, отодвигаясь или приглашает вас следовать за нею — и это даже устанавливало с нею не отчужденность, а какую-то complicite (общность). И еще в них выражалась ее неуловимость, которая всегда в ней присутствовала. Она здесь, но вот уже там — и вот сейчас улетучится." (Ольга Колбасина-Чернова – «Воспоминания о М. Цветаевой»)


Отчасти такой взгдяд - от неумения установить правильную дистанцию при общении (доновская черта), от чего во время беседы несколько раз эта дистанция меняется - собеседник то приближается к вам, то отходит (внутренне), то вовсе исчезает, то внезапно появляется - и опять на другой дистанции.


Муж М. Цветаевой С. Эфрон, с которыми они поженились еще совсем молодыми людьми, написал вскоре после свадьбы автобиографическую повесть «Детство», где вывел эту якобы «железную» Цветаеву – в образе необычной, хоть и дерзкой девушки, которая в силу своей детскости находит общий язык скорее с детьми – столь же необычными, как и она сама, - чем с со взрослыми. Видны явные ценности первой, альфийской квадры с ее культом вечного Высокого Детства. Вот как об этом пишет Л. Политковская в книге «Тайна гибели Марины Цветаевой»:

«Повесть Эфрона — о большой, дружной интеллигентной семье, где царит атмосфера добра, терпимости, взаимопонимания. Взрослые помнят, что и они когда-то были детьми и дети когда-нибудь будут взрослыми. Тепло и уютно ребенку в этом мире. Книга, конечно, во многом автобиографична. В семилетнем Кире Эфрон изобразил себя. В последней главе — «Волшебница» — в образе подруги одной из старших сестер — Маре — без труда узнается Марина Цветаева. Маре отданы многие факты ее биографии: увлечение Наполеоном и сыном его герцогом Рейхштадтским, привычка мало есть и много курить, шокирующая независимость суждений. Мара пишет стихи и читает как свое цветаевское стихотворение «Пока огнями смеется бал…». Маре гораздо легче и уютнее с детьми, чем со взрослыми. Именно дети понимают, что она на самом деле волшебница. Любопытно, что Мара изображена семнадцатилетней девушкой, в то время как себя (Киру) Эфрон рисует семилетним мальчиком, тянущимся к волшебнице, которая, в свою очередь, тянется к нему — но именно как старшая к младшему, ребенку. «У меня к вам и обожание и жалость маленькие волшебные мальчики. С вашими сказками о серебряных ко-лодцах много ночей вам придется не спать из-за того, что вода в колодцах всегда только вода», — пишет она в прощальной записке Кире и его младшему брату Жене. Последняя глава, несомненно, лучшая в повести. Образ Мары интересен, конечно, за счет неординарности и уникальности прототипа. Сергей Эфрон понял главное в своей жене: ее дар волшебен, обычные моральные критерии к ней неприложимы. «Мне необходим подъем, только в волнении я настоящая», — говорит Мара. В будущем не раз в отношении к жене Сергей будет исходить именно из такого понимания ее сути."

Еще одна цитата из книги Л. Политковской:

"В начале июля семья Эфрон перебирается в Москву. Его брат Петр — в больнице, его положение безнадежно. Ему нужна любовь. Но не любовь физическая, а любовь-нежность, любовь-забота, которая скрасила бы его последние дни на этой земле. В душе Цветаевой возникает сильное чувство к умирающему Петру. Можно ли его назвать любовью? Свои чувства к братьям лучше всего объяснила сама Цветаева в письме к Петру от 14 июля 1914 года:

«Мальчик мой ненаглядный!

Сережа мечется на постели, кусает губы, стонет.

Я смотрю на его длинное, нежное, страдальческое лицо и все понимаю: любовь к нему и любовь к Вам.

Мальчики! Вот в чем моя любовь.

Чистые сердцем! Жестоко оскорбленные жизнью! Мальчики без матери!

Хочется соединить в одном бесконечном объятии Ваши милые темные головы, сказать Вам без слов: «Люблю обоих, любите оба — навек!»… О, моя деточка! Ничего не могу для Вас сделать, хочу только, чтобы Вы в меня поверили. Тогда моя любовь к Вам даст Вам силы Если бы не Сережа и Аля, за которых я перед Богом отвечаю, я с радостью умерла бы за Вас, за то, чтобы Вы сразу выздоровели Клянусь вашей, (Сережиной и Алиной жизнью, Вы трое — моя святая святых». Марина проводит в больнице все дни, но свое чувство к Петру вовсе не считает изменой мужу. "

Это - удивительная перекличка с современным писателем-Дон Кихотом В. Крапивиным - с его образом Командоров, которые ставят себе целью поиск и спасение детей с необычной душой - от жестокости отстающего от них мира взрослых. М. Цветаева и пыталась быть таким Командором, или ,говоря образно, метафорическим языком крапивинских героев – «мальчиком со шпагой» - который не мог не идти против течения несправедливого миропорядка. Правда, получалось это – отнюдь не гладко…


Гвелесиани Наталья. Статья о Марине Цветаевой, 2012

Cтатья о Марине Цветаевой, 2012. Часть 2

Статья о Марине Цветаевой, 2012. Часть 3

Статью можно улучшить?
✍ Редактировать 💸 Спонсировать 🔔 Подписаться 📩 Переслать 💬 Обсудить
Позвать друзей